Через семь дней тебе исполнится восемнадцать. Зеркало не верит и говорит, что ты – больше не ты; за последний год еще сильнее похудевшая, почти добравшаяся до звания стройной и совсем не похожая на ту Милли с пухлыми щеками и мягкими плечами, которая шестнадцать лет разгуливала по свету – последние два года наследственность брала свое, приближая аристократичную кожу к не менее аристократичным костям.
Через девять дней с Кингс-Кросса на север двинется Хогвартс-экспресс, чтобы через несколько часов остановиться в деревушке Хогсмид, высадить толпу учеников, направляющихся в Школу Чародейства и Волшебства, в школу, которую тебе два месяца назад положено было закончить.
Положено не равно удалось.
Война, исковерканная программа обучения, новые, читай «жестокие», порядки, профессор Снейп в должности директора, в профессорах брат с сестрой Кэрроу, человеческое воплощение жестокости и безумия, безумнее, пожалуй, только мадам Лестрейндж, грубые и вульгарные, утратившие по твоему мнению последние капли ума и аристократической чести, продавшие их вместе с душой известному Лорду, только мнение твое никого не интересовало, ты и держала его при себе, методично выполняла все требования, без тени сомнения изучала Темные искусства вместо Защиты от них, ведь мистер Кэрроу поставил все с ног на голову, в то время как мисс Кэрроу рассыпалась в ругательствах и отравленных речах о мерзких магглах – ты не слушала, пропускала словесный мусор мимо ушей, вспоминала отца и то, что говорил он, не ненавидящего магглов, но признававшего их слабость, уязвимость, ты верила ему, ты верила в его авторитет, верила его мнению, считала самым правильным, и свое не собиралась менять, что бы там не случилось.
А случился впустую потраченный год, многим дорого обошедшийся, многим – не тебе.
Случилась битва за Хогвартс, и война неожиданно закончилась. Одна закончилась – началась другая, и до экзаменов никому не было дела, и выпуску твоему положено вернуться в Хогвартс с целью восполнения пробелов в образовании.
Положено не значит, что случится.
Отец может говорить что угодно, отец может молчать о чем угодно, только часы, проведенные в кабинете, запах жженого пергамента, измученных совы, нервную мать, заламывающую руки, что-то негромко – негромко! она и «негромко» в доме, где кроме тебя нет свидетелей, а тебя в расчет Элинор с рождения не брала, уже само по себе является сочетанием удивительным - доказывающую отцу, и домовиков, методично подчищающих дом, не стереть из памяти без помощи Обливейт, не укрыть всех разом под мантией-невидимкой, не заставить быть не замеченными, а тебя не заставить делать вид, что ничего не происходит.
Происходит. И ты отлично знаешь что.
Гребанные послевоенные последствия.
Суды над сторонниками Лорда и набирающие обороты чистки.
Жестокостью за жестокость платят, разумеется, только во благо общества; вас за часть общества уже не считают, аристократия это право утратила, когда поддержала Лорда, а может, еще раньше, когда позволила себе жить в шикарных особняках, называть их родовыми поместьями, стены которых украшались портретами всех представителей рода и гобеленами с вышитыми семейным древом, когда назвала себя элитой, как будто это не было правдой.
Ты прячешь усмешку, отворачиваясь от зеркала в страхе, что она непроизвольно выйдет слишком горькой.
Карающий меч справедливости твоей семьи еще не коснулся, хотя авроры приходили в мае, заглядывали в июне, родителей вызывали на допросы пока лишь в качестве свидетелей. Тебе не нравится слово «пока».
Две недели назад казнены Эйвери, Мальсибер, Джагсон.
Все трое – бывали в вашем поместье, все трое – знали отца, на суде каждого он был, и мать была; на суде каждого пожирателя, на суде каждого аристократа. Вы все связаны. Кругом общения, правом рождения и кровью безупречно чистой.
Две недели мать похожа на приведение, она пытается делать вид, будто ничего не происходит, все так же держит спину прямо, все так же идеально нарезает тосты по утрам и мясо за ужином, маленькими кусочками, все так же укладывает волосы, украшает пальцы кольцами, уши серьгами, следит за собой, следит за домом, следит за эльфами и за тобой, за всеми твоими перемещениями – тебя это все так же злит, это нормально, это привычно, только кожа Элинор будто стала бледнее, только она постоянно цедит сквозь зубы что-то про маггловское отродье. Мать подавлена, мать унижена, мать разбита и придавлена к земле чем-то тяжелым, носящим имена Смерть и Отчаяние, в смерти Лорда – крушение всех её надежд, а с Джагсоном она, кажется, училась на одном курсе.
Две недели ты не видишь отца. Даже за завтраком, даже за ужином.
Он пропадает то в своем кабинете, то где-то за пределами поместья, а в вашем доме меняется атмосфера, неуловимо, молча, будто кто-то во тьме ночной пробирается в дом через каминную трубу или неплотно закрытую форточку, каждую ночь пробирается и изменяет какую-то одну вещь, на сантиметр пододвигает шкаф или вазы на каминной полке меняет местами, на стене в гостиной чуть поворачивает олений рог, и так три месяца, понемногу, незаметно, только потом вдруг наступает момент, когда ты смотришь на все, что тебя окружает, все, что казалось таким привычным, все, что было знакомо с детства, и не узнаешь ни одной вещи, тебе кажется, ты не там, где должна быть, тебе кажется, ты где-то ошиблась, но не можешь понять где, перебираешь все свои действия раз за разом в попытках понять, что же сделала не так – тщетно, проще выломать дубовые двери на главном входе Хогвартса без помощи магии, чем обнаружить собственный промах, потому что его могло и не быть вовсе, потому что мир вполне мог оказаться тебе неподвластен. Но ты не думаешь об этом, тебя учили, что все зависит от тебя самой, только от тебя самой, и ты продолжаешь, и места себе не находишь, и навещаешь друзей, и всюду видишь примерно ту же картину.
Ты знаешь, что допросы коснулись, наверное, уже всех, и относительно спокойно пока разве что у Забини, к его матери, кажется, боятся соваться даже авроры.
Ты знаешь, что аристократы бегут из Англии. Ты почти уверена, что отец готов сделать тоже самое, но хочешь быть уверена, и не в силах выдерживать больше длившейся две недели пытки спускаешься к нему в кабинет, после уверенного стука поворачивая дверную ручку:
- Отец? – негромкое, перед ним всегда негромкое, умеренное, перед ним ты всегда спокойная как вода, вспышки гнева – это для Хогвартса, это для врагов и тех, кто раздражает, для тех, кто что-то против тебя и друзей имеет; для отца – внутренняя гармония и внимательный взгляд.
- Папа, - в этом доме впервые за несколько лет. Папа – это для поездок на материк, для маггловских гостиниц и просторных номеров с видом на старые кварталы, для завтраков свежими булочками и увлекательных историй, - мне нужно с тобой поговорить. Это важно.
Разумеется, важно. Отвлекать отца по пустякам, ты вряд ли бы рискнула.
Отредактировано Millicent Bulstrode (2012-12-08 00:47:35)
